СТАТЬЯ 4 ЮРИЙ БАЛАНДИН. ИСЧЕЗНУВШИЕ ДЕРЕВНИ ЗЕМЛИ ТУЛУНСКОЙ. ЧАСТЬ 2


В светлой грусти о былом

 

Если вскормлен деревенским…

И во сне, как наяву,

До сих пор я взором детским

В деревеньке той живу.

 

Иван Кожемяченко


«Печальная участь постигла многие деревни, — пишет Любовь Московен­ко, — их посчитали неперспективными и закрыли, попросту стерли с лица земли. Но они живут в душах людей то светлы­ми и радостными воспоминаниями, то горестными раздумьями. Они напомина­ют о себе незарубцевавшимися ранами ям, оставшихся на местах домов, кое-где остатками битого кирпича и стекла, до­гнивающими изгородями, заброшенны­ми, но не забытыми кладбищами. Многие жители этих сел добрым словом вспом­нят прошлое житье–бытье, прочитав на­звания деревень: Натка, Новая деревня, Евгеньевка, Красные Выселки, Воробьи… Натка пострадала напрасно. Ведь Евге­ньевка и Натка были расположены друг от друга километрах в двух. Но торопливое было то время, бездумное. Некому было разбираться в том, что действительно из­жило себя, а что поддержать надо. Многие деревни под одну вывеску свели: «непер­спективные». Только душу человека ни под какие вывески не подвести. Болит она, душа-то, когда приходится бывать в неког­да родных местах, болит во сне, когда ви­дятся давно пережитые мгновения, милые сердцу незабываемые картины замучен­ной природы. Случайно ли, намеренно окажется кто-то в забытом, стертом с лица земли селении, но обязательно подойдет к месту, где стоял его дом. Постоит, отре­шившись от всего, вспомнит былое время. И таким оно ему покажется бесконечно далеким и светлым, и такое хорошее, ове­янное грустью, посетит утомленную душу, что сердце зайдется и нежданная слеза, скатившись со щеки, упадет на зарастаю­щую бурьяном и молодым лесом землю».


«Белоруссия, где проживал мой отец в период послереволюционных лет, — пишет Иван Андреевич Кожемяченко, — была в числе отсталых. Не только по сво­ему экономическому развитию, но и вся та стесненность крестьянских хозяйств не позволяла мужику–труженику раз­вернуться по-настоящему, соразмерно своим силам и жить так, как ему диктова­ли его способности. В 1926 году Сибирь продолжала принимать переселенцев. По согласию переселенцев их группиро­вали в специальные поезда и оправляли на вольные сибирские земли. Мой отец, смолоду мечтавший прочно встать на зем­ле настоящим хозяином, не колеблясь в решении, вместе с домом продал все свое немудрящее хозяйство и поехал в Сибирь, чтобы найти свое место в жизни. Мне и те­перь вспоминается его рассказ о радости, сопутствующей ему по сибирским просто­рам того времени. Когда находился еще в поезде, он впервые за всю свою жизнь увидел столько лесного богатства и вели­чайших массивов неухоженной никем и не занятой вольной земли.


Вот с таким воодушевленным на­строением и приехали мы в Тулунский район. Здесь, в четырех километрах от станции Будагово, нам был предложен земельный надел. Урочище называлось Валерьяновка. Еще в Тулуне отцу предло­жили купить в этом урочище домик, хоть он был и недостроенным, но на первых порах всю судьбу решала крыша над голо­вой. В одном ряду с этим домиком стояло еще несколько не совсем приглядных, как бы на скорую руку поставленных жилищ. Купил отец коня, корову и для приплода одну свиноматку... Раскорчевав поле, нуж­но было распахивать целик, а для нашего Карчика, хоть он был отменно здоров, од­ному ему была не под силу эта трудоемкая служба. Оказалось, что коренные сибиря­ки очень хорошие люди. В первый год в помощь нашему Карчику не отказывали лошадей для вспашки целинной земли, а также выручали зерном для посева, да и мало ли в чем необходимом.


Урожай, по словам отца, на разрабо­танной земле был на славу. Хватило рас­считаться с долгами, и надежный запас зерна был засыпан в сусеки. В теплой и просторной, срубленной из круглого леса на долгие годы, избе, под балалайку, а позднее — и под гармошку устраивались азартные пляски, танцы. Плясали шестер­ку, кадриль, казачка, ливониху; танцевали вальс, коробочку, да и многое другое… Деревня росла, богатела.


Наступил 1930 год. Как гром с ясного неба прокатились слухи среди населения о коллективизации. Пережили и коллекти­визацию, и раскулачивание.


А потом… со временем деревеньку Валерьяновку определили как неперспек­тивную и разволокли ее по бревнышку. После чего еще года два напоминали о существовании той деревеньки останки печных труб. А теперь и того нету. Никаких следов не осталось под дико растущим бурьяном на том клочке земли, пропитан­ном трудовым потом, где когда-то входила в цветущий период настоящая крестьян­ская жизнь».


Натка


«С незапамятных времен несет свои кристально чистые воды говорливая и то­ропливая на перекатах, спокойная и сте­пенная на заводях, до сих пор мало кому известная, даже среди местных жителей, таежная речка Натка.


Теперь трудно предположить, кому из бурят, кочевавших здесь в давние вре­мена по бескрайним сибирским просто­рам и оказавшихся на берегу этой речки, пришла в голову мысль дать ей, на первый взгляд, странное название — Наадхэ, или Надха, что в переводе на русский язык оз­начает «игрушка».

Может быть, он сравнил ее с игруш­кой, залюбовавшись радужным много­цветьем в лучах восходящего солнца или игрой серебристых хариусов, которые, как ни странно, до сих пор водятся в этих местах, и, будучи в душе поэтом, нарек ее этим именем? Как знать. Так и сохра­нилось это название до сих пор. Правда, поселившись затем в этих местах, русские земледельцы переименовали его на свой лад, как им удобнее было произносить, и теперь на всех географических картах эта речка носит название Натка. (Русские на­звали бурятское урочище Тулам по-своему — Тулун — Ю. Б.)


Много воды утекло с тех пор, много событий радостных и трагических произо­шло в тех местах. Люди издавна селились на берегах Натки, изобиловавшей рыбой, окруженной девственными лесами, кото­рые давали им и кров, и пропитание, и теп­ло. Но пришло время, и люди вынуждены были покинуть эти прекрасные места...»


Так писал Владимир Иванович Шилов в своей статье: «Размышления у источни­ка». И как бы продолжая рассказ Владими­ра Ивановича, журналист местной газеты Любовь Николаевна Московенко пишет: «Натка была старой деревней, как ее со­седние Евгеньевка и Красные Выселки. До того, как она отошла к Утайскому ЛПХ, люди работали в промартели. Из пней из­готовляли древесный уголь, скипидар, со­бирали живицу, делали бочки, сани. С 1950 года жизнь в Натке круто повернула на но­вое русло: решением Министерства обо­ронной промышленности в этой деревне организовали лесозаготовительный уча­сток. Рабочие приехали из Горевского ЛЗП Кемеровской области. Промартель свер­нула свои дела. Желающие перешли на ра­боту в леспромхоз. Рабочую силу нового предприятия пополнили бывшие жители Евгеньевки. Началось основание Утай­ского леспромхоза. Первозданную тайгу располосовала узкоколейная железная дорога протяженностью почти в 50 ки­лометров. По ней вывозили заготовлен­ную древесину. Из года в год наращивали темпы заготовок леса. Если в начале еще как-то соблюдали технологию лесосечных работ, направленную на сохранение под­роста, то потом пустили все под сплош­ную рубку без соблюдения лесовозных правил.


Пользовались бы по-хозяйски, рачи­тельно, может быть, и вправду не иссякли бы лесные богатства, а так все пошло пра­хом. Вывелись грибные места и постра­дали ягодные. А идет это от неразумного хозяйствования, от нежелания заглянуть хоть немного вперед: с чем сами остаем­ся, что детям и внукам своим оставляем, ведь пустеет земля на глазах».


А сейчас давайте послушаем удиви­тельно интересный рассказ нашего из­вестного земляка, поэта и прозаика Нико­лая Рютина.


«Давно это было, настолько давно, что далеко не каждый знает историю воз­никновения поселка, который с давних пор прочно вписался в неповторимый ландшафт древних седых Саян. Одна лишь Ия–красавица — вечный свидетель всего здесь происходящего! Ей ли не пом­нить тех рыбаков, которые скользили по ее прозрачному лону на своих утлых дол­бленках? Она их кормила, поила, радова­ла. В любое время дня и ночи веселым сво­им лепетом как бы заставляла убедиться в том, что не только щедра и величава, но и нужна людям, поселившимся примерно в 25-ти километрах от Аршана, где еще до революции жили охотники. Урочище на­зывается Ирсым.


По свидетельству старожилов, за­селение происходило одновременно. На­чинали строиться Аршан и Ирсым. Основ­ные поселенцы были из России. Видимо, не зря изрек пророческие слова великий Ломоносов, что «Могущество России при­растать будет Сибирью». Очевидно, эта дальновидная истина пролегла красной нитью в Указе русского императора Нико­лая Второго. По этому Указу люди имели полное право поселяться в любом уголке необъятной Сибири для ее освоения. Си­бирские земли таили в своих недрах и на поверхности несметные богатства. Люди ехали в края запаутиненных стволов, в самую глушь, в самые дебри, в самую глу­бинку зеленого великолепия. Росли пер­вые постройки. Дома были из кряжистого, добротного леса, в основном лиственнич­ные. Первое время занимались охотой, рыбалкой. Благодать в этом отношении была чрезвычайно огромна. Изобилию не было предела! Люди не ограничивали себя ни в чем, пользовались дарами при­роды разумно и в меру.


Попробуем дать простор своему воображению. О чем думал и помышлял простой русский мужик, раскорчевывая площади леса для посевов, вдыхая пья­нящий аромат прелых листьев? Прежде всего думал мужик о земле–кормилице, которая под каждым вывернутым корчом жирно чернела, сулила богатый урожай. Много веков прели и гнили листья, су­чья и дерева, наращивая плодородный слой. Тяжелый крестьянский труд был в радость и по плечу для ирсымцев. Им ли не знать, не ведать поэзию благородного труда, вечной любви и уважения к земле, которая не замедлит воздать сторицей за все страдания. Истово крестясь, засучив рукава, люди принимались за дело. Паха­ли, сеяли рожь, гречиху, садили картошку и все необходимое, что может служить пи­щей, разнообразить обеденный стол».


Многим тулунчанам широко извест­но имя ученого-этнографа Виноградова Георгия Семеновича. Жизнь сибирской деревни во всех ее многогранных прояв­лениях на долгие годы стала предметом исследования ученого. Его активными по­мощниками были Иннокентий и Николай Татариновы, братья супруги Г. С. Виногра­дова.


Из воспоминаний Николая Татари­нова: «Интересуясь краем, мы решили внести свою лепту в его изучение. Для этого поставили своей ближайшей целью собрать этнографический материал по во­просам быта, хозяйства, промысла, худо­жественных ремесел, устного народного творчества, а также собрать сведения о хозяйственных орудиях и предметах до­машнего обихода: одежде, верованиях, обрядах и играх, преимущественно дет­ских. Вся экскурсия длилась 7-8 суток. Передвижение в пути было на лошади и пешим порядком. Встречая на своем пути населенные пункты, мы задерживались и собирали тот или иной этнографический материал. Наш маршрут был таков: Тулун, село Перфилово, переселенческий уча­сток Едогон Икейской волости и поселе­ние Ирсым у подножия горы Сублук. 1913 год». Вот такая информация хранится в Ту­лунском краеведческом музее. Но для нас эта информация сегодня равна нулю. По­тому что собранного материала нет. Мы не имеем никаких данных о том, что именно удалось собрать членам этой экспедиции. Ничего об этом не написал ни сам Вино­градов, ни Татариновы. А как бы сегодня нам было интересно узнать, что представ­ляли из себя эти населенные пункты: Ир­сым, Едогон, Аршан, Перфилово.


Ирсым постигла та же участь, что десятки других деревень: оказался он не­перспективным и навсегда исчез с земли тулунской, только остался в благодарной памяти тех, кто обильно поливал потом богатую и плодородную присаянскую зем­лю.


Для них последний час настал


От Едогона до Ингута дорога хоро­шая, накатанная, поэтому доехали мы бы­стро. В том, что я без проблем добрался до этого села, надо сказать большое спасибо директору Едогонской школы Зыбайловой Надежде Сазоновне и ее мужу Геннадию Петровичу. Добрые, отзывчивые люди, низкий поклон им за то, что помогали мне встретиться с жителями вымирающих де­ревень. Помогли мне увидеть своими гла­зами тот ужас, о котором сегодня в офици­альной прессе не пишут и не говорят.


Искать тот единственный жилой дом в Ингуте, который остался от некогда цве­тущего села, нам не пришлось. Подъезжая к бывшей деревне, мы увидели, как из тру­бы одного-единственного дома идет ды­мок. Остановились. Заходим с Петровичем в ограду. Снег разметен, в ограде порядок. Заходим в дом. Всюду лежат чистые поло­вики. Возле печки сидит бабушка и вяжет носки.


— Здравствуйте, баба Маша! — по­здоровались мы с Петровичем. Баба Маша, продолжая свою работу, спрашивает нас: «А вы откуда и чьи вы будете?»


Петрович говорит: «А вы Сазоновну знаете?»


— Сазоновну? Это директора-то школы? А как же не знаю, знаю.


— Так я ее муж, Геннадий.


— А, вот теперь узнала, проходите, садитесь.


Я назвал свое имя и объяснил цель своего визита.


Только тогда баба Маша отложила свое вязание и подсела ко мне поближе. Я стал задавать вопросы, а баба Маша охот­но отвечала на них.


— В Ингуте живу с 1960 года, деревня была большая, богатый был колхоз, потом мы объединились с Одоном. Всю войну работала, лес заготавливала вручную. Ра­ботала в колхозе: и пахала сама, и сеяла, и косила, и хлеб сама убирала. Все здесь так жили. Моя мать умерла рано, остались на моих руках пять братишек и сестренок. Я их вырастила, подняла на ноги, а потом уже сама вышла замуж за Евтушкова Алек­сея, он был участником войны, пришел весь израненный, контуженный и поэтому вскоре умер. Был у нас один сын, Виктор, царствие ему небесное, умер. Осталась я одна. Одна живу в селе, все поразъеха­лись. Тяжело вздохнула Мария Калиновна, а потом и говорит:


— Вот умру и хоронить некому будет.

— Баба Маша, простите, а сколько вам лет? — спрашиваю я.

— Родилась я 2 августа 1920 года, вот и считай ныне уже будет 86 лет.

— Ну, а как же вы в такие годы живе­те одна? — удивляюсь я.

— Есть добрые люди у нас, не все сволочи, — отвечает Мария Калиновна. — За хлебом и продуктами езжу в Одон. Спа­сибо, шофер, который возит хлеб в Одон, всегда остановится возле моего дома, по­дождет, когда я выйду, и свозит меня. Дай Бог ему здоровья. Живет в Одоне один хо­роший человек, Николай Черепков. Вот он привозит мне воду и дрова. Вот так и живу, пенсию получаю маленькую, на всем эко­номлю.


Дальше Мария Калиновна стала пе­речислять всех своих близких, дальних родственников, кого как звать, где живут. Я только удивлялся — какая хорошая па­мять у бабушки.


Потом долго сокрушалась баба Маша, говорила с горечью и возмущени­ем о том, что стало с колхозом и деревней.


— Я вот своими этими руками рас­корчевывала эти поля, готовили всей де­ревней землю к посеву, земля плодород­ная, урожаи на все были хорошие, а теперь посмотрите — все кругом заросло бурья­ном да сосняком. Что же это делается-то, все разрушили проклятые…


В этом нас не надо было убеждать, мы с Петровичем, действительно, видели только заросшие бурьяном поля.


— Здесь у меня похоронены отец, братья, муж и меня здесь похоронят.


И, как бы услышав последние бабки­ны слова, на колени ей запрыгнул кот по кличке Рыжик, любимец Марии Калинов­ны, замурлыкал так нежно, ласкаясь к хо­зяйке, словно хотел сказать: «Не надо, не умирай, а я-то как буду жить?» Мурлыка­нье Рыжика мы поняли без перевода.


Непрошеная слеза скатилась по морщинистой щеке бабы Маши. И вдруг она запела, запела таким чистым, на­певным голосом, совершенно пра­вильно выводила мотив песни, чему мы с Петровичем очень удивились:


Хлеба — налево, хлеба — направо,

Хлеба — на счастье, хлеба — на сла­ву,

Бескрайних спелых нив

Здесь ласковый разлив,

Здесь солнечных хлебов моих дер­жава.


Обратно домой мы ехали молча. Каж­дый думал о своем, но больше всего о том, что увидели и услышали от последней жительницы села Ингут. Запомнились ее глаза, когда она запела песню. Столько в них было тоски, ностальгии по ушедшему безвозвратно для нее времени.


На следующий день мы с Надеждой Сазоновной отправились в деревню Ко­зухом. В Икее пересели на УАЗик, так как до Козухома дороги нет. От голдунской своротки машина продвигалась еле-еле. Была когда-то дорога, но сейчас остались от нее одни ямы да колдобины, занесен­ные снегом. Искать жителей деревни нам не пришлось. Приехав в деревню, сразу увидели два жилых дома, возле которых стояли две коровы. Заходим в дом… ба, да перед нами стоит сам хозяин, маленький, сгорбленный, наш бывший коллега — ди­ректор Голдунской школы Новиков Нико­лай Иванович.


— Николай Иванович, — спрашива­ем его, — ты нас узнаешь?


Николай Иванович долго смотрел на нас, потом заулыбался и говорит: «Конеч­но, узнал, еще бы не узнать, ведь сколько лет отработали вместе».


Хозяин любезно пригласил нас прой­ти в комнату, мы сели на табуретки.


— Николай Иванович, — обращаюсь я к нему, — расскажите, как вы здесь, в этой глуши живете?

Николай Иванович улыбается и го­ворит: «Вот так и живу, сами видите. Живу один, вот уже 75 годков стукнуло. Два года назад умерла жена, вот и живу один. Дети — две дочери и один сын живут да­леко: в Усть-Илимске, Ангарске, Тулуне. Я живу здесь с 1945 года. Здесь и умирать буду. Эх, какая красивая деревня была! Улица широкая, чистая, вся в зелени.


— Да, — вступает в разговор Надеж­да Сазоновна. — Я много раз сюда приез­жала, деревня, действительно, на удивле­ние была очень красивой, по-есенински: «Хаты — в ризах образа…», особенно в мае-июне домов почти не видно, буйно цвели под окнами черемуха, яблони, си­рень, акация. По чистой зеленой улице хо­дили только куры да гуси.


— Держу корову да телочку, — про­должает свой рассказ Николай Иванович. — Получаю небольшую пенсию, покупаю сено да дрова, благо, что вода рядом в ко­лодце. А за продуктами ходит в Голдун вот моя соседка. В дверях стояла женщина не­определенного возраста. Я пригласил ее пройти и сесть с нами.


— Вас как зовут? — спрашиваю ее.


— Зина, — тихо ответила она, — Ши­шова Зинаида Егоровна. Вот мы с Нико­лаем Ивановичем вдвоем здесь и живем, я его соседка. Помогаю ему по хозяйству, ведь он совсем больной, радикулит заму­чил. Хожу ему за продуктами в Голдун.


Зина оказалась не такой уж тихой, как нам показалось сразу. Разговорилась.


— Был колхоз, — продолжает она свой рассказ, — было все: и работа, и шко­ла, и магазин, а сейчас все уничтожили, развалили. Вы обратили внимание, когда ехали сюда — лес кругом вырубили, поля позаросли бурьяном.


Зина говорила все быстрей и бы­стрей, словно боялась, что ее разговор прервут и больше не будут слушать. Но мы внимательно слушали.


— Вот держу свое хозяйство, — го­ворит Зинаида Егоровна, — тем и живу. Продам мясо, куплю что-нибудь из еды да какую одежонку, вот так и живем. Под­держиваем друг друга с Николаем Ивано­вичем, а так мы больше никому не нужны.


Она долго еще говорила о том, что было в деревне и что осталось от нее. Вскоре, через два года, во время весенне­го лесного пожара деревня Козухом сго­рела вся.


Ехали обратно молча, каждый из нас думал о своем. Благодаря высокой прохо­димости УАЗика мы выехали на тракт, пре­одолев самый трудный участок дороги. Кругом — одна пустота. Лес, действитель­но, весь вырублен, а на полях густыми ме­телками торчал из-под снега бурьян. Шо­фер пояснил мне: вот здесь была деревня Гарбокарай, видите, остались только пень­ки да поваленная изгородь.


Дальше наш путь лежал на Талхан, к дому бывшего председателя колхоза Сад­кову Василию Васильевичу. Встретил он нас очень радушно. Его хозяйка, Мария Сергеевна, провела нас в горницу, усади­ла на широкую лавку, что стояла у стены.


Смотрю на Василия Васильевича, а он смотрит на меня, да так удивленно, мол, какого черта по такому морозу приехали?


Я начал разговор, спрашиваю:


— Василий Васильевич, расскажите, пожалуйста, о себе.


Немного подумав, мой собеседник начал свой рассказ:


— Родился я здесь, в Талхане, в 1926 году, вот нынче отмечу свое 80-летие.


— А когда появился Талхан?


— По-моему, где-то в 1908 или 1910 году, основали его переселенцы: русские с центральных губерний, украинцы, бело­русы. С 1952 года по 1955 учился в Иркут­ске в школе председателей колхозов, учи­лись по институтской программе, получил диплом агронома. Работал председателем колхоза здесь, в Талхане, колхоз называл­ся “Красный пахарь”, колхоз был сильный, богатый, урожай зерновых получали по 40–45 центнеров с га. Потом к нам присое­динили Харагол, колхоз “Красный сигнал”, Алакшай, колхоз им. Первого Мая. Было и зерновое хозяйство, и животноводство, большая свиноферма, птицеферма, были овцы, пасеки. Жили богато. Потом нас объединили с колхозом “Коммунист”. С детских лет я помогал родителям раскор­чевывать лес, готовили поля к посеву. А сейчас снова эти поля заброшены, зарас­тают сосняком (мы обратили на это вни­мание, когда ехали сюда). Больно сердцу смотреть на весь этот развал и запустение. Когда-то Талхан был многолюдной дерев­ней, а теперь осталось нас пять семей. Нет ни магазина, ни почты, ни школы — все уничтожили. Занимаемся только своим хозяйством, этим и живем. Нет ни больни­цы, ни телефона. Если что с кем случится, все бегут ко мне за помощью, у меня есть старенькая машинешка, вот и вожу людей в Едогон — то в больницу или на почту, в магазин.


Уезжать никуда не собираюсь, здесь родился, здесь и умру. Мария Сергеевна добавляет: «Умрет мой дед, и я сразу умру. Совместную жизнь прожили мы с ним очень дружно. Нас разлучала только про­клятая война. Имеем троих детей, десять внуков, шесть правнуков».


— Василий Васильевич, — спраши­ваю я хозяина дома, — а вы знаете, как слово Талхан переводится с бурятского языка на русский?


Василий Васильевич подумал и отве­тил: «Честно признаться — нет».


— А переводится это название так, — сказал я, — Талхан — хлеб, мука. Очевид­но, не зря буряты так назвали эти хлебные места. Как-то приехал сын в гости и стоит у крыльца, улыбается, мы зовем его в дом, а он песню затянул, и такую душевную:


Как живешь ты, отчий дом,

В светлой грусти о былом?

Я у дома, у крыльца родного

Встречи жду и вновь пою:

Здравствуй, милый, отчий дом!

Будь за нас спокоен.

Днем и ночью — ты всегда, всегда со мной.


И такая душевная боль нас взяла, слезы сами так и катятся. Это были слезы радости встречи и слезы оттого, что все колхозное пошло прахом, все уничтожено, все медленно умирает вокруг.


Недавно я вычитал в местной газете информацию с районного праздника уро­жая. Автор статьи пишет: «Так до бесконеч­ности продолжаться не может. Мы надеем­ся, что намеченное губернатором области совещание руководителей аграрного сек­тора позволит добиться существенной господдержки крестьян. Только некото­рым крестьянам все-таки, непонятно сло­во «господдержка». Господь поможет или все-таки государство? Как нам известно из истории, государство всегда и везде стре­милось драть с крестьянина семь шкур».


Другой автор пишет: «Законодатель­ство Иркутской области будет со своей стороны всячески способствовать вне­дрению программ развития села, и в этом направлении работа ведется серьезная и постоянная».


Это заявление уже обнадеживает. Возможно, и вправду наше село приобре­тет «второе дыхание» и вернет себе былую силу. Но пока в это верится с большим тру­дом.


Заключение


Земля жива! Ты многим ей обязан,

В любой беде и в радости любой

Ты пуповиной собственною связан

С ее дорогой и с ее судьбой.


                                                                          Владимир Скиф


Несколько лет назад краеведы Икей­ской средней школы создали туристско- краеведческую экспедицию «Поиск», которая работает под девизом: «Люби и знай свой край родной!» Главная задача экспедиции — изучение истории родного края, история исчезнувших сел, изучение традиций и обычаев односельчан.


О своей работе на страницах мест­ных газет ребята писали: «Поисковая груп­па встречалась со старожилами исчезнув­ших сел Черный Ключ, Кольцовая Степь, Правый и Левый Гарьены, которые прожи­вают сейчас в селе Икей. После этого наша краеведческая экспедиция «Поиск» отпра­вилась в поход по местам исчезнувших деревень. Нашими экскурсоводами были бывшие жители этих деревень. Многое мы узнали из рассказов тех, чье детство и юность, молодые годы и вся трудовая жизнь крестьянина–земледельца прошла в процветающих деревнях. О деревне Чер­ный Ключ рассказал Евсеенко А. А., Духова А. М. — о деревне Левый Гарьен, Дорони­на В. Д. — о деревне Кольцовая Степь.


На кладбище деревни Левый Гарьен мы увидели непривычные надгробные па­мятники, выточенные из камня. Необыч­ные надписи привлекли наше внимание: «Памятникъ отъ любящiх дитей Алек­сандъ и Григорiя здесь покоiтся Варвара Алексеiiвна Баскакова, умерла 1905 г. 28 января отроду 68 лет». Это было аж пер­вое захоронение.


Люди исчезнувших сел, с кем нам приходилось беседовать, очень сожале­ли о том, что вынуждены были покинуть родные места. Нам очень понравилось и то, как разговаривают они, употребляя в своей речи непонятные нам слова: тата, шула, прасла, шукай и другие. Ребята фо­тографировали и зарисовывали места ис­чезнувших сел».


В этой работе имеются приложения — списки населенных мест с начала 20 века и по сегодняшний день.

Есть скорбный список навсегда исчезнувших деревень, и этот список пополняется новыми названиями. Да­вайте попробуем раскрыть хотя бы не­сколько причин вымирания деревень.


Это ликвидация колхозов, резкое со­кращение площадей пахотной земли — поля зарастают бурьяном, березняком и молодым сосняком.


Ликвидированы стада крупного ро­гатого скота, т. е. резко сократилось жи­вотноводство, ликвидированы свинофер­мы, птицефермы, пасеки и коневодство.


Закрываются детские сады, школы, фельдшерско-акушерские пункты, боль­ницы, клубы и библиотеки.

Это далеко не полный перечень при­чин вымирания деревень. Люди остались без работы, а значит, без средств к суще­ствованию. Они вынуждены покидать родные места и уезжать в поисках лучшей доли. Уходят, уезжают люди, и, хоть болит у них душа, все равно уходят. Но если мы не можем спасти гибнущую деревню, то в наших силах сохранить память о ней. Как же прав был Глеб Успенский, сказав: «Рас­строить деревню, значит, расстроить всю Россию».